Лента новостей сайта elizavetaboyarskaya.ru

 



 

Сейчас на сайте:
70 гостей

 

Наши друзья, коллеги, партнеры:

Группа компаний "Арт-Питер"

Сайт фильма "Не скажу"

 

 

Правильный XHTML 1.0 Transitional!    Правильный CSS!

Рецензии

Лир навсегда Печать
Марина Баринова   
01 июля 2006 года

К репетициям шекспировского "Короля Лира" в МДТ — Театре Европы приступили около двух лет назад. Новый спектакль Льва Додина ждали с нетерпением, но результат предугадать не удалось никому. Логично было бы сравнить постановщика с главным героем, но почему-то возникают сопоставления с младшей строптивой дочерью короля. Как и Корделия, режиссер в полной мере выразил свое кредо, отказавшись от формального ритуала следования традициям.

Сценография спектакля, выполненная недавно ушедшим из жизни Давидом Боровским, обозначила четкие пространственные пределы. Черная кирпичная кладка, перечеркнутая крест-накрест огромными досками, — основа оформления. При желании перекрестья досок можно прочитать как знаки крестных мук; в них можно увидеть западню заколоченного дома или ограниченность упаковочного ящика. Персонажи находятся внутри глухой черной коробки (а не в "вересковой степи"), при том что выход в зал свободен. Четвертая стена временами напрочь исчезает. И тогда со зрителями, ввиду малогабаритности помещения, устанавливаются самые тесные контакты.

На подмостки Малого драматического Лир поднимается из зала. Волосы собраны в хвостик, борода с проседью и страдальческие "расстрельные" глаза — не король, бродячий пророк. Новый облик Петра Семака, самоценный и концептуальный, чрезвычайно выразителен и просится в раму, увековечивающую большого актера. Другое дело — портал сцены, границей в данном случае не являющийся. Лир, склонный видеть в зрителях союзников, как гостеприимный хозяин приглашает их принять участие в событиях. Один из представителей зала — Шут — сидит за пианино у подножия сцены. Шут (Алексей Девотченко) — ироничный кабаретный тапер, толмач, переводящий трагедию с патетического языка на общепринятый. Король и Шут играют на пианино в четыре руки. В их исполнении бравурная мелодийка спорит с величавыми апассионатными аккордами, задавая двуединство стилистическому приему.

Новый "Лир" не принадлежит определенному историческому времени. Действие происходит сегодня и всегда. Легкий раскладной стульчик вместо трона, куртки-ветровки и длинные прямые плащи с капюшонами — почти вся актерская экипировка. Платья дочерей Лира унифицированы, сшиты по одному лекалу. Три грации: Гонерилья (Елизавета Боярская), Регана (Елена Калинина) и Корделия (Дарья Румянцева), обнимая друг друга за плечи, образуют скульптурную группу. Карты земель, которые король задумал раздарить детям, старшие дочери принимают равнодушно, даже не взглянув. Клятвы верности отцу звучат заученно, как на присяге. Вдруг государственная машина стопорится, как если бы песчинка попала между шестеренками. Нежелание младшей сестры, Корделии, изъясняться в любви к отцу выглядит будничным сбоем, подростковым протестом. Дистанция между отцом и дочерью пока минимальна. Стоит королю умерить гнев, а Корделии оценить торжественность момента, как недоразумение будет устранено. Но ничтожная причина разрастается, как снежный ком, и в конце концов приводит к большой войне, в которой, как всегда у Шекспира, гибнут лучшие и худшие, все без разбора.

"Трагедия преимущественно выводила тяжкие злодеяния, страдания сверхъестественные, Даже физические (напр., Филоктет, Эдип, Лир)... Драма стала заведовать страстями и душою человеческою". Театр последовал пушкинскому Завету в части, относящейся к драме. Но драма у Додина эпична. Действие похоже на безостановочное движение не случайно сталкивающихся величин и содержит параллельные сюжеты. Местом действия служит нечто знакомое, примелькавшееся, перспективой имеющее далекую галактическую систему или, вернее сказать, черную дыру. В "Короле Лире" эпизоды сменяются резко, поставлены встык, неожиданно оставляя пробелы в каноническом тексте. Влияние космического хаоса чувствуется в финале спектакля, когда Корделия, верная дочернему долгу, приводит в родную Британию войска недружественной Франции. Из чего следует сделать вывод, что ее супруг, благородный французский король (филигранная работа Игоря Иванова), вынужден воевать против своячениц.

Все переворотилось в семействе Лиров. Патриархальные связи рушатся, вооружая всех против всех. Огнем и мечом устанавливается новый порядок, кровью и разрухой оборачивается эксперимент, начатый во имя реорганизации власти. Король, волевым решением пожелавший разделить страну, страдает нравственной глухотой: не слышит истину, изреченную младшей и самой беззащитной из дочерей. Корделия обманулась, обратив свою речь к Лиру-отцу, а не к Лиру-самодержцу. А рядом развивается история Глостеров, графа и двух его взрослых сыновей. "Ознакомительный" монолог Глостер-старший (Сергей Курышев) пересыпает каламбурами, обыгрывающими очевидный факт появления на свет незаконного сына Эдмунда (Владимир Селезнев). Шутки эти, по-видимому, не новы, потому что Эдмунд, стоящий рядом, совсем спокоен, по крайней мере внешне. Законный отпрыск, "гуляка праздный", Эдгар (Данила Козловский) характером пошел в отца: появляясь на сцене, пускает в свободный полет надутый воздухом презерватив. В злодейски задуманной и блестяще проведенной интриге "ублюдок" Эдмунд использует семейную черту Глостеров — доверчивость. Законные родственники легко повелись на одну и ту же приманку — ложное предательство. Конфликт поколений тут не так очевиден, как в семействе Лира, но в обоих случаях отцам и детям приходится пройти через тяжкие испытания, прежде чем они прозреют, окончательно осознают, кто есть кто.

Спектакль, при всей непохожести на обычного страстно-бесстрастного Шекспира, классичен. Простые и лаконичные мизансцены не загромождают театральное пространство пышным декором, лишними подробностями. В очередной раз проясняется то обстоятельство, что пьесы великого англичанина многополярны. Театр позволил себе говорить на "языке трагедии" прозой (новый перевод Дины Додиной) с большей, чем обычно, степенью свободы, подробно и содержательно, но сдержанно. На первый план выходят не характеры и страсти, казалось бы, обязательные у Шекспира, а внутренние скрепы, ответственные за взаимоотношения персонажей. Трагедии помогают миф и сказка. Ослепление графа Глостера — это одна ужасающая, похожая на мифологему крайность, злодеяния Эдмунда — другая. Бастард и "молодец" противопоставляет кичливости законнорожденных физическое превосходство и мощную потенцию. Мгновенный карьерный рост он обеспечивает, по очереди соблазняя старшую и среднюю дочь короля Лира. Злодеи действуют открыто, праведники вынуждены рядиться шутами. Прямодушный Кент (Сергей Козырев), изгнанный королем, пародийно шепелявит, играя в неузнанность. Эдгар сбрасывает одежды и превращается в "бедного Тома", лишенного членораздельной речи. Вместе с Шутом они становятся "дурацкой" свитой короля.

Обращение самовластного монарха в "голого человека на голой земле" — на совести самого Лира. Но свита, сплошь состоящая из земных страдальцев, готова жизнь отдать за лишенного здравого смысла короля. С пера чуть было не сорвалось слово "старца", но Лир Петра Семака полон сил, человеческой значительности и мужской манкости. Между тем в спектакле действует объективная система мотивировок, в нем не одна, а множество правд. Подлинность индивидуальных побуждений Лира требует доказательств. К королю в предсмертном бреду являются не дочери, а их платья. Лир вновь имеет дело нес сущностями, а с оболочками. Пышные кринолины и стоячие воротники елизаветинских времен даны властительным дамам Гонерилье и Регане взамен лат. И аргументация у них железная, поддержанная сухой логикой: отец вспыльчив и может поступить с нами так же, как со своей любимицей, младшей сестрой. Зачем ему сотня слуг? Их пребывание в замке представляет угрозу нашей жизни.

Путь, который должен пройти Лир, лежит от гордыни к смирению, от непонимания жизни к полному растворению в ней. В сцене бури стихия затягивает его на дно бытия, с тем чтобы он духовно возвысился. Но художник спектакля с самого начала дает понять — трагически невозможен выход за пределы сущностного "я". В спектакле Лир до последних мгновений цепляется за свои фантазии. Только Корделия, ее тихая незаметная смерть, спасает от наваждения. Лир упадет рядом с ней и, поднеся руку к горлу, попросит: "Расстегните воротник". В этом жесте — освобождение и покаяние. И это не то же самое, что раскрепостить тело, сравняться в наготе с бедным Томом, как это было несколькими эпизодами ранее.

В современной трагедии безумствуют тихо и не яростно. Ей выпало перекрестье истерзанной неразрешимыми вопросами мысли и цельного, глубокого, но небурного чувства.

Рецензия опубликована в журнале "Театральный Петербург", июль 2006 года

 

Добавить комментарий:

Защитный код
Обновить