Лента новостей сайта elizavetaboyarskaya.ru

 



 

Сейчас на сайте:
14 гостей

 

Наши друзья, коллеги, партнеры:

Группа компаний "Арт-Питер"

Сайт фильма "Не скажу"

 

 

Правильный XHTML 1.0 Transitional!    Правильный CSS!

Рецензии

Судьба или жизнь? Печать
Марина Дмитриевская   
30 марта 2007 года

Роман Василия Гроссмана "Жизнь и судьба", арестованный в 1961 году по редакционной докладной журнала "Знамя", изъятый у автора до последней страницы, включая черновики, и опубликованный только тридцать лет спустя, — роман огромный, с множеством линий. История семьи Штрумов, начатая Гроссманом в первой части дилогии "За правое дело", разветвляется на войну и мир, уходит в окопы Сталинграда, в госпитали, в научный институт, в гетто, в советские и немецкие концлагеря...

История века, породившего две страшные тоталитарные системы, жестко и сложно написана не только как социальная, политическая трагедия, но и как история тотального человеческого несовершенства. Прежде чем старого врача Анну Семеновну Штрум отведут в гетто, ее комнату займут соседи, услышавшие за окном немецкое: "Juden kaput!" A дочке соседей Аленушке она продолжает читать сказки...

В финале ученый Виктор Павлович Штрум, работающий над проблемой деления урана, подпишет письмо, клеймящее врачей-убийц, хотя мог бы... Мог бы? Это вопрос Гроссмана каждому.

Власть не позволяет людям жить простой жизнью, в которой существуют отцы и дети, братья и сестры, она уготовала им мученическую судьбу рабов, живущих в страхе. И все же каждый волен выбрать: жизнь, полная компромиссов, или судьба, предполагающая дискомфорт сопротивления? В итоге все лягут в одной братской могиле XX века, но кто сохранит душу живую и возможно ли это?

О "Жизни и судьбе" надо говорить так же разветвленно, как разветвляется в лирико-эпических рассуждениях и сюжетных линиях сам автор. Но через сутки после премьеры возможен только один вопрос, пушкинский: "Что развивается в трагедии, какова цель ее?"

Спектакль Льва Додина "Жизнь и судьба", над которым работали около четырех лет и премьеру которого сыграли 4 февраля в Париже, 3 марта в Норильске, а 24 марта в Петербурге, — история не психологическая, а социальная. Додин схематизирует роман, не идя, как когда-то за Абрамовым и Достоевским, по узким тропам, а только прокладывая большак... Вытягивая из клубка определенные нити, он не занят пластикой внутренней жизни, он укрупняет тему ксенофобии и ставит спектакль о едином и практически неделимом концлагере обеих стран и систем.

Между двумя большими домашними сервантами мирной жизни натянута волейбольная сетка. Но — блик света — и в секунду она становится лагерной решеткой: от серванта до серванта мир разделен. Одни и те же актеры играют советских зэков и заключенных немецкого концлагеря, и там и там — переклички, вохровцы-эсэсовцы, и там и там по-русски и по-немецки строй заключенных поет шубертовскую "Серенаду" и песнь "летит с мольбою тихо в час ночной". Но кто слышит эту мольбу? "Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины", впадая в отчаяние "при виде всего, что совершается дома", в ситуации очередного подавления всякого инакомыслия и омоновских разгонов маршей несогласных более чем полезно перечитать "очень своевременную книгу" Гроссмана и воспитать на этом медленном чтении курс студентов.

Спектакль делался именно как студенческий. "Это была учебная работа, своего рода исследование. Поэтому мы так много ездили по местам бывших лагерей — были в Норильске, Освенциме, знакомились с архивными материалами, перечитали Солженицына, Шаламова, Гинзбург, Оруэлла", — говорил в недавнем интервью Додин.

Очевидно, тридцать лет спустя решили повторить подвиг "Братьев и сестер", видимо, как когда-то, внутренним лозунгом курса было: "Ищем мы соль, ищем мы боль этой земли..."

Но тогда, в самом конце 1970-х, привезя с Пинежья, из Верколы не только говор, но ощущение подлинной жизни, курс "братьев и сестер" вышел и сыграл великий спектакль. И позже, когда, взявшись за трифоновского "Старика", ездили на Дон, студент Сергей Курышев сыграл — и прекрасно — возрастную роль...

Что произошло с "Жизнью и судьбой" и почему незадолго до премьеры студентов, пять лет живших романом Гроссмана и не выпустивших поэтому ни одного учебного спектакля, в ключевых ролях заменили опытные "первачи" Малого драматического, которым не понадобились никакие поездки в Норильлаг, — неясно.

Фамилии студентов и актеров напечатаны подряд, они стоят частым черным частоколом и похожи на строй заключенных за решеткой: не поймешь, кто тут Дрелинг, кто Неумолимов, а кто — Монидзе. Ребята — и режиссеры, и актеры — за исключением четверых сокурсников, заканчивают институт без ролей, маршируют стройбатом, и это напоминает ситуацию, описанную в романе Гроссмана, где человек — ничто перед интересами государства.

МДТ — сильное государство, очевидно преследовавшее художественные цели.

Нынешний спектакль вызывает уважение, но ни разу за три часа не замирает душа и к горлу не подкатывает ком. Конечно, дело и в материале (Гроссман — писатель жесткий, реалист, на человека смотрит без умиления), но больше — в недостатке подлинности, особенно у студентов. Хлопочут сытыми сегодняшними лицами не только марширующие зэки. Жмет щеками, бровями и украинским "ховором" Данила Козловский, играющий боевого генерала Новикова, декламирует Иван Николаев в маленькой роли Шофера, однообразно напряжена и декламационна жена Штрума Людмила (Елена Соломонова). А ведь эта роль русской матери, потерявшей на фронте сына, — из важнейших, этот образ зарифмован с судьбой матери еврейской, погибающей в гетто (Татьяна Шестакова). Внутренне сильнее играет сестру Людмилы Женю Елизавета Боярская, но и она перебирает с истеричной, возвышенной декламационностью. А ведь это была эпоха "разговоров вполголоса", время молчания и другой, скрытой нервозности. Тогда не только подолгу ждали писем, но "носили" другие лица и интонации. Я не жила в 40-е, но друзья родителей, прошедшие фронты и эвакуации, да и сам отец — крупный ученый — были другими. С рождения помню: никто не повышал голоса, это считалось чем-то неприличным... Читая Гроссмана, узнаю ритмы и лексику интеллигентской среды, глядя на сцену — часто не узнаю... Подлинность приносит Игорь Черневич (Ковченко), драматизм — Сергей Курышев (Штрум). Необаятельный, эгоцентричный, он лучше всего в зонах молчания, когда не играет чудаковатого ученого или философствующего Платонова. Тогда он становится похож на Курчатова...

В одной из сцен Штруму звонит Сталин — и Виктор Павлович испытывает ликование человека, ставшего лояльным к власти. Любое противостояние требует сил, а тут — "амнистия", можно не сопротивляться режиму, а просто работать!.. Каждый, кто знает эти социальные ловушки, поймет, о чем я нынче... Эти ноты звучат в спектакле сильнее, чем духовой оркестр — голые люди, выстроившиеся за решеткой лагеря. Может быть, потому, что Холокост — это "судьба народная", перед которой мы бессильны, от нас ничего не зависит. А вопрос тихого сопротивления — это ежедневная жизнь. В которой, несмотря на то что "все поставлены жизнью в обстоятельства", хорошо бы не предать, не подписать, выстоять, не пойти строем, не сломаться, не солгать...

Рецензия опубликована в газете "Час Пик", 30 марта 2007 года

 

Добавить комментарий:

Защитный код
Обновить