Лента новостей сайта elizavetaboyarskaya.ru

 



 

Сейчас на сайте:
87 гостей

 

Наши друзья, коллеги, партнеры:

Группа компаний "Арт-Питер"

Сайт фильма "Не скажу"

 

 

Правильный XHTML 1.0 Transitional!    Правильный CSS!

Рецензии

Живите вечно Печать
Марина Токарева   
30 марта 2007 года
Лев Додин поставил "Жизнь и судьбу" Василия Гроссмана как актуальный материал для России и мира. На сцену МДТ — театра Европы вышли три поколения актеров.

...когда мы вышли на Никольскую, я увидела сотни людей... Улица стала белой от узлов, от подушек. Больных вели под руки. Парализованного отца доктора Маргулиса несли на одеяле... Было две толпы: евреи в пальто, шапках, женщины в теплых платках, а вторая толпа на тротуаре одета по-летнему. Светлые кофточки, мужчины без пиджаков... Мне показалось, что для евреев, идущих по улице, и солнце отказалось светить, они идут среди декабрьской ночной стужи.

Письмо, написанное матерью Штрума сыну из киевского гетто, проходит через весь спектакль и скрепляет его музыкой прощания. Татьяна Шестакова произносит свой монолог совсем просто, но два эти голоса, матери, которую уничтожат физически, и сына, которого уничтожат нравственно, дают спектаклю главную ноту — человеческой самоценности.

Лев Додин набрал новый курс, когда понял: четыре года с учениками будет заниматься "Жизнью и судьбой" Василия Гроссмана, одним из великих, недооцененных в отечестве романов ХХ века. В итоге из лаборатории вырос пушкински ясный спектакль, в который вошли три актерских поколения.

Никто, как Гроссман, так полно и мощно в художественной форме не засвидетельствовал мысли и обстоятельства людей, которым выпало жить в середине прошлого века, когда их непобедимым противником стало государство.

...Через сцену диагональю протянута сетка. Над ней играют в волейбол, и солнце светит ослепительно мирно — так начинается спектакль. Волейбольная сетка — граница между тылом и фронтом, немецким концлагерем и советским лагерем, между теми, кто будет жить и кому придется умирать. Две полосатые шеренги заключенных, проходящие через спектакль, одинаковы на немецкой и советской стороне: кроме языка, на котором раздаются команды, лагерь един. Ему подчинено всё вокруг.

...С буфета, зеркала, стульев сдирают пыльные чехлы. Физик Штрум с женой и дочерью возвращается из эвакуации в Москву в разгар крепнущего государственного антисемитизма. Дни его научного института полны безумных ритуалов — собраний, коллективных писем, чисток — вокруг идут угрюмые будни воюющей страны, внутри которой ворочается и тяжело дышит государство ГУЛАГ. Обтекая Штрума, вокруг бушуют события исторические и частные: битва за Сталинград, аресты, страдания жены, у которой погиб сын... Штрум Сергея Курышева, странноватый, внезапно остроумный, внезапно резкий, — глух и нем: не может работать, не хочет каяться. Но происходит чудо — звонок Сталина: СССР необходимы исследования Штрума. И все волшебно меняется: возвращают соратников, материалы, право жить.

Первое, что говорит Штрум после звонка: "Люда, как я соскучился!" На кровати с шишечками, что стоит в центре сцены, сплетаются в объятии то Женя и Новиков, то Штрум и Людмила (Елена Соломонова). Тесно, к самой этой постели подступают лагерь, гетто, война. Фразы Гроссмана выплывают из книги тяжело груженными лодками:

— Я вижу его спину на прогулке в тюрьме, — говорит Женя (Елизавета Боярская) Новикову (Данила Козловский), объясняя, почему уходит от него, любимого, и возвращается к Крымову, нелюбимому, арестованному мужу.

— Со мной говорил Сталин, — бродя по комнате, размышляет Штрум, — но счастье сегодня так не похоже на день, когда я не пошел каяться, не пошел на собрание...

— У нас самое страшное — свои, — лагерным эхом отзывается Абарчук.

Спектакль движется как жизнь — то замедленно, разваливаясь на части, то ударяя молниями потрясений. Бурный еврейский танец, в хоровод которого втянуты все потомки Адама и Евы, зэки, солдаты, физики — сквозной мотив. Додин одолевает не только массив труднейшей прозы (ни у кого нет в этом такого опыта, как у МДТ, поднявшего вес и Абрамова, и Достоевского, и Платонова), но и огромное сопротивление среды. Сегодняшней — и всегдашней.

Сталин правил почти 30 лет и все время убивал. Число жертв окончательно не сочтено. Сегодня, когда сверху заказана новая история, это трактуется как одна из "особенностей" его государственной личности. Живем среди мет постсталинского, постгитлеровского — постхристианского времени, но истово и добровольно путаем сущее и сор.

На русской сцене не было прецедентов, когда театр с такой внятностью говорил бы о болезни, которой заражен мир. О раке цивилизаций — антисемитизме, ксенофобии. И в Париже, и в Норильске ("Жизнь и судьбу" помог поставить фонд Михаила Прохорова) зрители в истории различали контекст современности. Еще острее звучит спектакль в Петербурге, где ксенофобия не отвлеченность - реальность улиц.

Мастер и ученики прошли путь. Их работа - письмо современникам. Параллели с нынешней жизнью? Само собой. В том смысле, как писал Бродский, что время повторяет форму отчаяния. Взаимовлияния? В том смысле, сказал он же, что сбывшаяся душа приводит в движение душу оформляющуюся. Смысл - главное, такой это театр.

...в семье отмечают день рождения Нади (Дарья Румянцева), дочери Штрума. Праздник обрывается с появлением партийного начальства и его прихвостней. Каждый сует в руки Наде апельсины ("витаминчики"!) - шары приговора. Приговор - письмо, которое надо подписать. Игорь Черневич, Ковченко, играет почти животное, безошибочным инстинктом слитое с силой. Штрум, маясь, колеблясь ("страх перед новым страхом"), подписывая, спрашивает: "Кто еще подписал: Иоффе, Курчатов?" — "Вы подписали, совесть нашей науки", - выдыхает ему в лицо Ковченко. Уничтожение Штрума и убийство в гетто финал сводит воедино.

Медленно выходит оркестр — саксофон, трубы, скрипки; слышны команды на немецком: остановитесь, раздевайтесь, кладите одежду на снег... Медленно стягивают ватники, рубахи. Светятся во тьме беспомощные спины мужчин и женщин. Миг тишины. Они поворачиваются к нам, поднимают с земли свои инструменты — и все громче, разрастаясь, заполняя зал, трубами архангелов звучит музыка.

Это письмо нелегко оборвать, оно — мой последний разговор с тобой... Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой? В эти дни, как и всю жизнь, ты был моей радостью. Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе? Витенька... Живи, живи, живи вечно...

Рецензия опубликована в газете "Московские новости", 30 марта 2007 года

 

Добавить комментарий:

Защитный код
Обновить