Лента новостей сайта elizavetaboyarskaya.ru

 



 

Сейчас на сайте:
78 гостей

 

Наши друзья, коллеги, партнеры:

Группа компаний "Арт-Питер"

Сайт фильма "Не скажу"

 

 

Правильный XHTML 1.0 Transitional!    Правильный CSS!

Интервью

Елизавета Боярская — интервью из сборника Дмитрия Быкова Печать
сборник интервью Быков Д.Л. «И все-все-все»   
18 сентября 2011 года
Дмитрий Быков "И все-все-все" —   обложка сборника, в котором опубликовано интервью с Елизаветой Боярской

Предполагалась встреча с Боярской в «Мопсе» на улице Рубинштейна, но она заболела и позвала домой. Другой человек, заболев, отменил бы встречу вовсе, но они тут, в Питере, растут в строгих понятиях о долге. Человек ехал из Москвы, не прогонишь.

— Лиза, у вас хоть температуры нет?

— Есть, умеренная. Заразиться не бойтесь, грипп особо заразен в инкубационный период, сейчас уже вряд ли. Вся семья болеет — мама, папа, я.

— Я почел бы за честь от вас заразиться, это почти сувенир. Но он хотя бы не свиной?

Боярская округлила свои большие серые глаза и с вызовом сказала:

— Хрю.

— Курить-то можно у вас?

— Разумеется. Все в доме курят. Я уже к этому отношусь, как к воздуху.

— Спасибо. Начнем с «Адмирала», поскольку он у всех на устах: вы могли бы полюбить белогвардейца?

— Да.

— А красноармейца?

— А это зависит от исходных данных. Тимирева вряд ли смогла бы, поскольку дворянка. Что до меня... родись я обычной петербурженкой среднего достатка... предпочтительные шансы все-таки у белогвардейца, потому что дело его обречено, и мне как-то милей люди, за которыми нет будущего. Сострадание, подвиг, полная их неприкаянность — я ведь примерно представляю реального Колчака. Нам все это пришлось изучить, хоть поверхностно. Какой там верховный правитель! Идеальный полярный исследователь — да, в лучшем случае командир эскадры. Но область России, а тем более вся Россия?! Обреченный человек с полным сознанием того, что делает мертвое дело. Это я любить могу. И скажу вполне определенно, что влюблена всем сердцем в того, кого играет Хабенский.

— Но не в Хабенского?

— Тут для меня загадка: я все-таки присматриваюсь к партнеру. Это как портной примерно видит, как сшита понравившаяся ему вещь. У других я более-менее вижу, как сшита роль. Но в какой момент преображается и из чего лепит ее Хабенский — я постичь не могу. Только что все сидели в ожидании съемки, дружески трепались, какой-то чай... Пошел мотор — и он не он. Актеров такого класса я видела единицы.

— Как вам, кстати, с ним и с Безруковым в «Иронии судьбы-2», кто сильнее?

— Ну, как их сравнишь? Как Москву с Питером. Хабенский черный, Безруков белый. Безруков — шампанское, Хабенский — спирт.

— Вы, я чувствую, недурно проводили время на съемках.

— Оттянулись, да... но это не самая простая была роль. Сниматься я согласилась сразу, при всем сознании риска, — но знаете, на свете так мало сценариев, над которыми хохочешь... А тут были эпизоды — они и в фильме заметны, — когда действительно блеск. Но героиня — она совершенно не прописана там, её пришлось выдумывать самой. Для меня это такая сюжетная схема — пробуждение куклы: вот она благополучная девочка, с пластмассовой твердостью мимики, с готовыми представлениями обо всем. А потом она должна как-то сломаться, треснуть — но как это сделать? Там пространство не такое большое... Я думаю иногда, что хорошо ученому. Он сидит за столом, уставленным пробирками, смешивает порошки, сливает растворы — все видят: работает человек. А как работает артист, как он смешивает свои порошки — никто не видит, всем кажется, что ему автор все написал и режиссер показал. Ну и происходят всякие ложные отождествления — я сама не знаю, почему у меня после нескольких первых ролей сложился образ такой ду-у-уры (показывает дуру)... и на меня это даже давило, пока я читала чужие ЖЖ...

— Лиза, я скажу вам сейчас страшную вещь, и вы ее тут же забудьте, но, во-первых, ЖЖ— это не вся публика, а особый и не самый характерный ее сегмент.

— Согласна.

— А во-вторых, самые громкие голоса там принадлежат... вы к мату как относитесь?

— Очень хорошо, но к артистическому. Понимаете, когда нечто становится искусством — оно почти всегда прекрасно, кроме там убийства, конечно. Изысканный мат — это счастье, у меня в Питере двое друзей, которыми я заслушиваюсь буквально.

— Тогда вы меня поняли, короче.

— Да я и так это поняла, но предлагают ведь таких же!

— Боюсь, на вас настоящую роль еще не написана.

— Я поэтому, не смейтесь, сама что-то сочиняю в стол и прячу от всех. Но рано или поздно я это допишу. Мне вообще кажется, что я не всю жизнь буду играть — рано или поздно начну ставить. А историю я сочиняю как раз примерно про свое поколение, про то, как молодые люди, не желая и не умея жить в реальности, играют — и заигрываются.

— Почему ж эта реальность такая, что никому не дается?

— Потому что она нереальная. В ней нет правил, и её нет. Заметьте, она и в кино почти никому не удается, так называемая современность. Я сейчас у людей, своих ровесников...

— Вам сколько, кстати?

— Двадцать три, и я постоянно замечаю такой — в light-форме, конечно, — синдром Онегина. Когда все есть, но незачем. Толку нет ни от чего. Это равно касается богатых, бедных, провинциальных, столичных, — все незачем. Ну, и от этого отсутствия реальности многие начинают изобретать альтернативную или ее строить, и это не всегда кончается благополучно.

— Ровно то же мне недавно говорила Акиньшина.

— Вот кем я просто любуюсь. Она очень трудная, странная и догадливая.

— В вас намешано много кровей?

— Да, очень.

— Насколько я знаю, русская и еврейская?

— Еврейского ничего, русская, польская, немецкая, эстонская...

— А что же, папа не...

— Совсем не. Папа из старой священской семьи, внук Николая Боярского, священника-обновленца.Но мне, знаете, без русско-еврейских коллизий хватает многокровности — я очень явно чувствую, например, немецкую примесь...

— И что это? Дисциплина?

— Не только. Семейственность. Решительность. Я не научилась еще только отказываться, о чем, по-моему, говорила в интервью. От каких-то встреч, предложений — иногда думаю — ах, зачем, зачем это надо! — и делаю все равно.

— В двадцать семь лет научитесь, проверено.

— Как это произойдет?

— Просто проснетесь в двадцать семь — и умеете отказываться.

— А, ну да, происходит же, наверное, какое-то качественное накопление... Критическая масса.

— Хорошо, а русское как вы ощущаете?

— Как Татьяну Ларину. Самый русский образ. Такая мягкая стена. «Задумчивость, ее подруга», и все в том же духе, но когда надо — она леденеет и каменеет мгновенно, и Онегин разбивается об нее. Вот я кого бы сыграла, потому что это история хорошая сама по себе. Очень близкая мне. А лучшее музыкальное выражение русского — это Рахманинов.

— Не Чайковский?

— Чайковский перед ним европеец. Рахманинов — первый концерт в особенности — это русское: там так все летит...

— С какого примерно момента вы чувствуете себя взрослой?

— Со второго курса.

— Вы что заканчивали?

— Театральную академию. И вот на втором курсе нас, детей фактически, вбросили в реальную театральную жизнь Додинского театра, — я и сейчас в Малом драматическом, — и тут уж начали спрашивать как с больших.

— Что такое театр Додина, в кратком описании?

— В самом кратком — это театр трагический. Театр страстей.

— Вы кого сейчас играете?

— Пять ролей у меня. Самые важные, по-моему, в «Жизни и судьбе» и в «Короле Лире». В «Жизни и судьбе» я Женя, а в Лире...

— Корделия?

— Нет. Гонерилья.

— Не могу этого представить.

— Х-хо. Вы меня просто плохо знаете. Существует такой вопрос дежурный — не пользуюсь ли я театральными наработками в быту. Нет, не пользуюсь, но вот в театре, на сцене — тут я могу слить избытки раздражения, злобности и дурного настроения, и когда Гонерилья — это замечательная разгрузка.

— Но неужели в жизни вы не наигрываете? В нужные моменты?

— Это все кончилось в старших классах, ну, может, на младших курсах, когда я еще ходила в клубы. Я почему-то — сейчас удивляюсь сама — любила изображать не себя, кем только не представлялась, врала на себя вдохновенно, в диапазоне от библиотекарши до физика-ядерщика. Собой не была ни секунды. Этого хватало на одну встречу. Если бы меня что-то задело, зацепило, привлекло — была бы вторая, и я бы рассказала правду. Но желания встречаться еще раз не возникало никогда, и это повисало в воздухе. Потом, наверное, пригодилось.

— А в театре, в кино у вас не было желания притвориться не собой?Взять псевдоним, скажем?Потому что фамилия обязывает...

— Никогда в жизни, что вы! За мной такая театральная династия! Но вот того, чтобы прийти в школу и гордо сказать: «Мой отец — Боярский!»... Меня недавно спрашивают: вы в школе рассказывали про родителей, гордились? Это насколько надо меня не знать! Ну вот как я приду и буду гордиться? Из меня никогда прицельно актрису не растили, на стул не ставили, читать гостям не заставляли. Я никогда не путала папу с актером Боярским, это два разных человека, актер Боярский — его работа. В детстве мне казалось, что — несерьезная. Я бывала в театре, естественно, и на репетициях, и когда смотрела на то, чем заняты все эти взрослые люди — а сама хожу с куклой за руку, — мне все казалось: как же это несерьезно! Вот я, с куклой, занята серьезным делом, а они — ерундой. Кукла, кстати, вон сидит.

— Вон тот пупсег?

Пупсег, да.

— Как её зовут?

— Лиза, естественно.

— А вон тот пёсег — он тоже аутентичный?

Пёсег скорее винтажный, то есть он старый, но модернизированный. Перенабитый. Зовут Максим.

— Вы работаете очень много — у вас не появляется ощущения, что вы как бы разучиваетесь жить? Забываете про жизнь вообще, не видите ее?

— Да если б это было возможно! Я живу такой же ежедневной жизнью, как все, никогда тут не было и не будет какой-то альтернативной звездной жизни, что, может, и к лучшему, — да и статуса звезды в западном смысле не будет никогда. Где наш Голливуд? И потом, вы думаете, меня так уж часто узнают? Практически никогда. Я даже не прячусь особенно. Люди наши ленивы и нелюбопытны, по-пушкински говоря. Страшно ненаблюдательны. Я вот сразу артистов в толпе вычисляю или как они с поезда сходят: не потому, что знаю в лицо. Там лица не видно, воротник поднят или очки напялены, — просто люди так бочком-бочком шнурят по улице или по перрону к такси... А и не смотрит никто. По крайней мере в Москве. В провинции узнают иногда, но это потому, что там вообще приглядываются к чужим.

Я от жизни не бегаю совершенно, у меня нет такой задачи. Другое дело, что сознательно все время окунаться в гущу... зачем? Мне хватает. Вот сейчас, например, театр наш работает с беспризорными...

— В порядке благотворительности?

— Нет, я громкой благотворительности не люблю, это чисто профессиональная деятельность. Мы делаем с ними такой психологический театр, своего рода школа общения, позволяющая им решать их проблемы. Там не только беспризорники, там проблемные подростки из обычных семей. Интересная публика. Они задают совершенно неожиданные вопросы — могут спросить о первом сексуальном опыте и тут же: «Есть ли Бог?»

— И вы отвечаете? Даже о первом опыте?

— Отвечаю, что тут такого.

— И мне ответите?

— Отвечу. Это было уже в более чем сознательном возрасте и никакой перемены во мне не произвело.

— Вам не кажется, что именно из этой среды могут появиться новые люди? Горький, например, так думал — новый человек придет из босяков, из тех, кто этот мир отверг и в него не вписался...

— Горький так потому думал, что на этом мире уже поставил крест. Вот, тут все кончено, а там формируется что-то небывалое. А я не уверена, что все настолько безнадежно. Другое дело — если случится какая-то всеобщая катастрофа и все закончится... вот тогда они выживут и начнут сначала, потому что и выжить смогут только они. Но катастрофы я в ближайшее время не жду, она уже была.

— Когда?

— В середине века, всемирная. Это кончилась старая история, как мы ее знали. Думаю, этого никто толком не понимал — только Гроссман. «Жизнь и судьба» же, в общем, об этом. Европа кончилась в середине двадцатого века. «Мир, как мы его знали, подходит к концу», поет БГ. Вот он тогда подошел. А что после этого началось — оно же еще не оформилось, не сложилось. Я все себя спрашивала: почему такие огромные масштабы, почему столько миллионов уничтожено? А потому, что это кончился огромный этап, той цивилизации нет и больше не будет. Новый мир еще в младенчестве, поэтому и примитив такой.

— Чем определяется ваш круг чтения?

— Главным образом советами друзей. Кто-то похвалил — я читаю. Но если из личных каких-то пристрастий... Толстой на первом месте.

— «Каренина» или «Война и мир»?

— Оба, и «Воскресение».

— Катюша бы из вас получилась ничего.

— Я хотела бы скорее Анну, но только чтобы Каренин был не Янковский. Я бы не смогла от такого Каренина уйти, никак не оправдала бы это для себя.

— А без оправдания не можете играть?

— Нет. Я бы и Эмму Бовари оправдала — вот тоже кого сыграть бы!

— Довольно пошлая бабенка, по-моему.

— Это какая-то очень уж морализаторская точка зрения. Красивая женщина попала в чужую, унизительную обстановку, хочет любви, хочет страстей, ее-то я как раз понимаю. Я другая абсолютно, но она мне интересна. Потом еще Наташа Ростова — не та, конечно, которая в четырнадцать лет, а та, которая отдает подводы под раненых...

— А я бы вам княжну Марью предложил, как ни странно.

— Да, да! Это любимая моя героиня. Причем когда поступала — я читала монолог Элен Безуховой, и мне даже казалось, что в ней есть победительная какая-то женственность... А теперь я вижу ее прежде всего в княжне, потому что она может волшебно преображаться. Некрасивая, но взгляд — и от этого взгляда расцветает совершенно.

— Я потому и предположил, что вы — вы не обидитесь ?— тоже ведь не красавица в обычном смысле, но чрезвычайно очаровательны и включаете это, когда хотите...

— Да, это я в принципе могу. (Включает. Выключает.)

— На вас повлияло то, что вы живете в Питере?

— Я три города на свете люблю: Питер, Киев и Рим. Они чем-то похожи — может, имперскость, может, цвет камня... в Париже еще есть места похожие и тоже отличные. Но он или, скажем, Нью-Йорк — не такие родные, а эти три сразу воспринимаются как мои. Питер — что ж: он для меня пахнет каналом, я всю жизнь живу на набережной, летом он райский, блаженный, зимой адский, гнилой, но этот запах воды под окнами... Я в Москве однажды ехала в автобусе на съемку — и вдруг запах в окно: о, Питер-Питер! А это мы Москва-реку проезжали, исток, место, где она еще пахнет. Климатически и в смысле короткого зимнего дня — что же, он, конечно, воспитывает некоторую силу духа... Но поскольку я здешняя, то привыкаешь.

— У вас, я вижу, портрет Одри Хепберн...

— Это подушка такая, она прямо продавалась с этим портретом. А висит у меня портрет Вивьен Ли, она же идеал, она же кумир. Но Одри — да, не столько даже она сама, сколько эпоха, с ней связанная... Конец пятидесятых примерно...

— Что вы собираетесь сейчас делать в кино?

— Паузу взять, потому что предлагают не то. Я удачными считаю только несколько картин — «Вы не оставите меня», «Я вернусь», «Адмирала»... «Иронию», наверное... В театре лучше. А вообще я сейчас стала серьезно думать, что, наверное, хорошо бы семью. То есть раньше мне казалось, что это вообще не слишком серьезно и можно отложить. А сейчас я думаю, что выйти замуж, родить ребенка и воспитать его как надо — это не меньше, а то и больше всякого актерства. Я очень серьезно об этом думаю.

— Кандидат есть?

— Кандидата нет. Я жду, а не ищу.

2009 г., беседовал Дмитрий Быков.

Опубликовано в сборнике Быков Д.Л. «И все-все-все» (выпуск 3), М.: ПРОЗАиК, 2011 г.

 

Комментарии  

 
# Евгений 10.07.2013 04:50
Доброго здравия Вам и храни Вас Бог Елизавета Михайловна!
Мы просим, если Вы конечно можете,Вашего содействия и помощи:
www.komelagina.ucoz.com
И пусть Бог воздаст Вам за Ваше милосердие и сохранит Вас от всякого лиха.
С просьбой и надеждой И уважением - Евгений Филиппов и Степан Шпехт и Леонид Комелягин.
Цитировать
 

Добавить комментарий:

Защитный код
Обновить